Тени Прошлого

Евдокия проснулась от собственного крика — беззвучного, застрявшего в горле, как осколок стекла, который невозможно ни выплюнуть, ни проглотить. Сон всё ещё стоял перед её глазами: лица детей, которые должны были погибнуть в том пожаре двадцать лет назад, смотрели на неё с укором, а за их спинами маячили тени тех, кто умер вместо них — чужие, незнакомые, но от этого не менее виновные в её личном аду.

Она села на краю кровати, хватая ртом воздух, и увидела свои руки — они дрожали, хотя в комнате было душно, почти жарко. За окном Петербург просыпался в серой предрассветной мгле, и где-то вдалеке уже гудели первые экипажи, везущие тех, кто не подозревал, что их судьбы уже переписаны чьей-то неосторожной рукой.

Евдокия знала, что сегодня должно случиться покушение на Николая. Знала так же точно, как знала собственное имя — имя, которое в этой временной линии принадлежало отверженной женщине, чью жизнь она теперь жила. В её памяти, в той памяти, что пришла из будущего, Николай умер бы через три года от руки фанатика на набережной Мойки. Но это будущее уже не существовало — или существовало в каком-то ином виде, искажённом её вмешательством.

Она одевалась медленно, словно готовилась к собственному похоронам. Каждое движение давалось с трудом, и не потому, что тело не слушалось — напротив, это молодое, здоровое тело было послушным инструментом. Труднее было заставить себя выйти за порог и сделать то, что должно было изменить всё.

Карета остановилась у особняка на Английской набережной именно тогда, когда она и рассчитывала — за сорок минут до того, как Николай выйдет, чтобы сесть в свой экипаж и поехать на встречу, которая в оригинальной истории закончилась бы его смертью. Евдокия вышла, кутаясь в тёмный плащ, и смешалась с небольшой толпой зевак, которые всегда собирались у домов знати в надежде увидеть что-нибудь интересное.

Она увидела его почти сразу — человека с лицом, обезображенным оспой, который стоял слишком ��лизко к парадному входу, слишком напряжённо вглядываясь в окна. В его руке, скрытой складками поношенного пальто, угадывался силуэт пистолет��. Евдокия знала, что в той истории, которую она помнила, этот человек выстрелит в Николая, когда тот будет спускаться по ступеням. Пуля попадёт в плечо, и хотя рана не будет смертельной, осложнения от заражения убьют его через несколько месяцев.

Она должна была предотвратить это. Должна была — но каждый шаг, который она делала в направлении убийцы, ощущался как шаг по тонкому льду над бездной.

— Не смейте, — прошептала она, оказавшись рядом с человеком, и её голос прозвучал так, словно пришёл из другого мира. — Я знаю, что вы собираетесь сделать.

Человек с оспой повернулся к ней, и в его глазах она увидела не страх, а странное облегчение — словно он ждал кого-то, кто остановит его.

— Они убили мою семью, — произнёс он хрипло, и Евдокия услышала в его голосе эхо собственного горя. — Мою жену. Моих детей. Этот человек подписал приказ собственноручно.

Она замерла. В истории, которую она знала, этот человек был просто фанатиком, убийцей, чьё имя даже не сохранилось в учебниках. Но сейчас, глядя в его глаза, она видела не монстра, а сломленного человека, которого система перемолола и выплюнула.

— Я знаю, — сказала она, и это была правда — она знала теперь, видела всю цепочку причин и следствий, которую прежде игнорировала. — Но убив его, вы не вернёте их. Вы лишь дадите им повод убить ещё больше невинных.

Человек с оспой смотрел на неё долго, и в какой-то момент Евдокия подумала, что он отступит. Но потом его взгляд скользнул за её плечо, и она поняла, что Николай уже вышел на крыльцо.

Всё произошло за долю секунды. Человек с оспой рванулся вперёд, Евдокия бросилась наперерез, и звук выстрела разнёсся над набережной, испугав птиц с соседних крыш. Она упала на мостовую, боль пронзила руку — пуля задела её, не смертельно, но достаточно, чтобы мир окрасился в красный.

Но когда она подняла голову, то увидела нечто худшее. Пуля, предназначенная Николаю, ушла в толпу — и там, где мгновение назад стояла молодая пара с ребёнком, теперь лежали тела. Женщина. Муж. Ребёнок — маленький мальчик, который смотрел на небо широко раскрытыми глазами, в которых уже не было жизни.

Евдокия закричала — снова беззвучно, снова захлёбываясь собственным ужасом. Она спасла Николая. Она спасла его — и трое невинных людей заплатили за это жизнь.

Николай стоял на ступенях, бледный, но живой, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать. Охрана уже схватила человека с оспой, но Евдокия знала, что это не имело значения. Убийца был лишь инструментом судьбы, которую она попыталась обмануть.

— Кто вы? — спросил Николай, когда её принесли в его особняк и положили на диван в одной из гостиных. Рана оказалась неопасной, но кровь всё ещё сочилась сквозь повязку, и Евдокия чувствовала, как слабость разливается по телу. — Почему вы были там? Откуда знали?

Она смотрела на него — на человека, который в её памяти был предателем, убийцей, тем, кто уничтожил всё, что она любила. Но сейчас, в этой реальности, он был просто напуганным мужчиной, который не понимал, почему незнакомка рискнула ради него жизнью.

— Я видела сон, — произнесла она наконец, и это была полуправда — самая опасная разновидность лжи. — Сон о вашей смерти. И не могла позволить ему сбыться.

Николай опустился на стул рядом с диваном, и его лицо оказалось так близко к её лицу, что она могла разглядеть каждую морщинку, каждый шрам от детских болезней, каждую тень под глазами.

— Я знаю вас, — сказал он тихо. — Не знаю откуда, не знаю как — но я знаю вас. Ваше лицо... оно мне знакомо.

Евдокия почувствовала, как её сердце забилось сильнее — не от страха, а от чего-то другого, чего-то тёмного и древнего, что тянуло её к этому человеку вопреки всему, что она знала о нём.

— Вы ошибаетесь, — прошептала она. — Мы никогда не встречались.

— Лжёте, — ответил он просто, без обвинения, лишь с усталой уверенностью человека, который слишком хорошо научился распознавать ложь. — Вы лжёте, но я не знаю почему. И это пугает меня больше, чем пуля, которая должна была убить меня сегодня.

Он наклонился ближе, и на мгновение Евдокия подумала, что он поцелует её. Его губы были так близко, его дыхание касалось её щеки, и в этом прикосновении было что-то почти интимное — словно он знал её тело лучше, чем она сама.

— Я найду правду, — пообещал он, отстраняясь. — Рано или поздно, но я узнаю, кто вы такая на самом деле.

Когда он ушёл, Евдокия осталась лежать в полумраке гостиной, и тени вокруг неё словно сгустились, принимая формы тех, кто умер сегодня по её вине. Женщина с длинными тёмными волосами. Муж со шрамом на подбородке. И маленький мальчик, который так и не успел вырасти.

Она закрыла глаза и увидела другое будущее — то, которое должно было наступить, если бы она не вмешалась. Николай умер бы, да. Но тот мальчик вырос бы, стал врачом, спас бы сотни жизней во время эпидемии, которая разразится через десять лет. Его родители прожили бы долгую жизнь, и их потомки изменили бы ход истории.

Теперь этого не будет. Теперь существовало лишь настоящее — искажённое, неправильное, отравленное её благими намерениями.

Евдокия плакала беззвучно, слёзы текли по её щекам и впитывались в бархатную обивку дивана, словно сам дом впитывал её горе. Где-то в глубине особняка играла музыка — кто-то из слуг, не знавших о трагедии, напевал вальс, и эта мелодия казалась кощунством над могилами тех, кто умер вместо Николая.

Она понимала теперь, что значит ходить по лезвию ножа. Каждый шаг, каждое решение, каждое спасённое жизнь — всё это имело цену, и эта цена измерялась чужими судьбами. Она думала, что вернулась, чтобы исправить ошибки прошлого, но теперь видела, что само понятие исправления было иллюзией.

Нельзя было переписать историю, не испачкав страницы кровью.

Вечером того же дня Николай пришёл к ней снова. Он принёс бульон и лекарство, и в его движениях была забота, которая пугала Евдокию больше, чем его подозрения.

— Я узнал имена тех, кто погиб, — сказал он, ставя поднос на столик рядом с диваном. — Молодая семья. Купцы третьей гильдии. Их сын... ему было шесть лет.

Евдокия не ответила. Она не могла сказать ему, что уже знает — что видела их лица во сне, что их кровь на её руках, что каждый раз, закрывая глаза, она будет видеть мальчика, который смотрит на небо мёртвыми глазами.

— Вы спасли мне жизнь, — продолжил Николай, и его голос стал тише, мягче. — Но вы также отняли жизнь у них. Как вы с этим живёте?

— Плохо, — ответила она наконец, и это была самая честная вещь, которую она сказала за весь день. — Я живу с этим очень плохо.

Он кивнул, словно этот ответ удовлетворил его, и протянул руку, чтобы поправить её подушку. Его пальцы случайно коснулись её волос, и Евдокия почувствовала, как электрический разряд прошёл по её телу.

— Странно, — пробормотал он, отдёргивая руку. — Когда я касаюсь вас, мне кажется, что я помню что-то. Что-то важное, что я забыл.

Евдокия смотрела на него и видела в его глазах отражение собственной боли. Они были двумя сломанными людьми, связанными узлом, который невозможно было развязать — узлом из предательства, вины и странной, отравленной близости.

— Возможно, лучше забыть, — сказала она. �� Некоторые воспоминания слишком тяжелы, чтобы носить их.

— Или слишком важны, чтобы отпускать, — возразил он, и в его