Тени Прошлого

Петербург горел не снаружи — он горел изнутри, словно его душа, измученная столетиями притворства и жестокости, наконец вырвалась на свободу в виде рыжих змеев пламени, пожиравших особняки и лачуги с одинаковой ненасытностью. Евдокия стояла у окна разграбленного кабинета, смотрела на город, который когда-то называла домом, и понимала с леденящей ясностью, что каждый язычок пламени — это ответ на её молитвы, каждый крик снаружи — эхо её желаний, каждая капля крови на мостовых — цена её дерзости.

Она изменила историю. Она попыталась спасти тех, кого любила, предотвратить трагедию, которая в её прошлой жизни уничтожила всё, что имело значение. Но история, как оказалось, не прощала вмешательства — она лишь откладывала расплату, накапливая проценты, и теперь требовала долг с такой жестокостью, от которой кружилась голова.

Революция, которая в оригинальной временной линии должна была начаться через полгода и пройти относительно бескровно, сейчас бушевала с яростью раненого зверя. Толпы заполонили улицы, и в их голосах слышалось не стремление к свободе, а жажда мести — слепая, безудержная, направленная на всех, кто хотя бы отдалённо напоминал о прежней власти. Дворяне, купцы, чиновники — все они стали добычей, и охотники не делали различий между виновными и невиновными.

Евдокия закрыла глаза, и перед ней промелькнули обрывки воспоминаний о прошлой жизни — той, которую она так отчаянно пыталась исправить. Тогда Николай погиб от рук революционеров, и она осталась одна в мире, который рухнул, похоронив под обломками всё, что она любила. Она поклялась, что если получит второй шанс, то спасёт его любой ценой.

Она получила этот шанс. Она вернулась. Она нашла его — молодого, полного жизни, ещё не сломленного предательствами и потерями. Она влюбилась в него заново, хотя знала, что это безумие — любить человека, который в другой жизни любил другую женщину, женщину, которой Евдокия никогда не была.

А теперь он стоял в дверном проёме с револьвером в руке, и его глаза — те же глаза, в которые она смотрела с такой надеждой — были полны боли и ярости.

— Ты знаешь, — сказала она. Это не было вопросом. Она видела правду в его взгляде, в том, как он держал оружие, в том, как дрожали его пальцы.

— Я знаю, — подтвердил Николай, и его голос звучал глухо, словно доносился издалека. — Я знаю всё, Евдокия. Или как тебя там на самом деле зовут?

Она не отвела взгляда. Не попыталась оправдаться. Не бросилась к нему с мольбами о прощении. Она стояла перед ним такой, какая она была — женщина, которая пересекла время ради любви и принесла в жертву этому путешествию всё, что имела.

— Меня зовут Евдокия, — сказала она тихо. — Это моё настоящее имя. Было... в той жизни, которую я пытаюсь исправить.

Николай шагнул вперёд, и пламя снаружи осветило его лицо — резкие тени на скулах, плотно сжатые губы, глаза, в которых боролись противоречивые чувства. Он был красив даже в своём гневе, даже с револьвером, направленным ей в сердце, и от этого осознания ей хотелось плакать.

— В той жизни, — повторил он. — В той жизни, где я любил другую женщину. Где я погиб, потому что ты... потому что мы...

Он не договорил, но Евдокия понимала, что он имеет в виду. В прошлой жизни его предала не она — его предала та, которую он любил, и это предательство привело его к гибели. Евдокия была лишь свидетельницей, бессильной наблюдательницей, которая любила его молча, издалека, и не смогла предотвратить трагедию.

— Я вернулась, чтобы спасти тебя, — сказала она, и каждое слово причиняло ей боль. — Я думала, что если изменю события, если отведу от тебя опасность, ты выживешь. Я не знала, что история потребует такую цену.

— История? — Николай горько усмехнулся. — Ты называешь это историей? Там, на улице, люди режут друг друга. Женщины, дети — им всё равно, на чьей стороне были их отцы и мужья. Они умирают, Евдокия. Они умирают из-за тебя. Из-за твоего желания... что? Переписать прошлое?

— Я хотела спасти тебя, — повторила она, и в её голосе прозвучала нотка отчаяния. — Только тебя. Я не думала об остальных. Я не думала ни о чём, кроме того, что ты не должен умереть.

— И вот я здесь, — сказал Николай, поднимая револьвер. — Живой. Благодаря тебе. А вокруг меня умирает город, который я любил, и люди, которые доверяли мне. Скажи, Евдокия, это спасение? Или это наказание?

За окном раздался взрыв, и здание потрясла вибрация. Где-то поблизости рушился дом, и крики ужаса смешались с треском пламени. Евдокия знала, что им нужно уходить, что оставаться здесь опасно, но не могла заставить себя сдвинуться с места.

— Ты можешь меня убить, — сказала она. — Если это принесёт тебе облегчение. Если это остановит кровопролитие.

Николай смотрел на неё долго, и в его взгляде происходила борьба — любовь против ненависти, желание защитить против жажды мести, память о прошлом против реальности настоящего. Евдокия видела эту борьбу и понимала, что исход её определит не только их судьбу, но и судьбу всех, кто ещё остался жив в этом горящем городе.

— Я любил тебя, — сказал он наконец, и его голос дрогнул. — В этой жизни. Я любил тебя, не зная, кто ты на самом деле. Не зная, что ты пришла из другого времени с единственной целью — ��зменить мою судьбу.

— Я тоже любила тебя, — ответила Евдокия. — В обеих жизнях. Я вернулась ради тебя, но осталась ради нас. То, что было между нами... это было настоящим, Николай. Несмотря на ложь, несмотря на секреты, моя любовь была настоящей.

Он опустил револьвер, и в этот момент здание содрогнулось снова — сильнее, чем раньше. Пол под их ногами накренился, и Евдокия поняла, что у них остались считанные минуты.

— Нам нужно уходить, — сказала она, и в её голосе зазвучала решимость. — Немедленно. Есть путь через мост — если он ещё держится.

Николай кивнул, и они бросились к выходу. Улицы были запружены людьми — одни бежали в сторону реки, другие — в противоположную, и все они кричали, плакали, молились. Евдокия видела лица, искажённые ужасом, и знала, что каждое из них — на её совести.

Мост через Неву действительно ещё держался, но он был охвачен пламенем с обоих концов. Огонь плясал на деревянных перекрытиях, и чёрная вода внизу отражала зарево так, что казалось, будто горит сама река.

— Мы не перейдём, — сказал Николай, глядя на мост. — Он обрушится в любую минуту.

— Мы должны попробовать, — возразила Евдокия. — С другой стороны есть лодки. Мы можем добраться до Финляндии, найти убежище...

— И что потом? — спросил он, и в его голосе звучала горечь. — Будем жить счастливо, зная, что нашими руками написана эта трагедия?

Евдокия остановилась. Она смотрела на горящий мост, на воду, на далёкий берег, где можно было спастись, и понимала, что Николай прав. Они не могли просто бежать. Не после того, что она сделала.

— Есть способ, — сказала она медленно, слова давались с трудом. — Я могу всё вернуть. Отменить изменения, которые внесла в историю. Вернуть время к исходной точке.

Николай повернулся к ней, и в его глазах читалось недоверие.

— Как?

— Временная петля, — объяснила Евдокия. — Я знаю, как её замкнуть. Но если я это сделаю... всё вернётся к тому, как было в моей прошлой жизни. Революция произойдёт через полгода. Ты встретишь ту женщину, которая тебя предаст. И ты погибнешь.

— А ты? — спросил Николай. — Что будет с тобой?

Евдокия посмотрела на него и улыбнулась — грустно, нежно, с любовью, которая не знала границ времени.

— Я перестану существовать, — сказала она. — Та Евдокия, которая вернулась, исчезнет. История выровняется, и всё встанет на свои места.

Николай молчал долго. Пламя плясало на его лице, отбрасывая тени, которые делали его старше, жестче. Когда он заговорил, его голос был тихим, но твё��дым.

— Нет, — сказал он.

— Что?

— Я не позволю тебе этого сделать, — Николай шагнул к ней и взял её за руки — крепко, почти болезненно. — Ты хотела спасти меня, и ты спасла. Может быть, цена была слишком высока. Может быть, мы оба виноваты в том, что происходит. Но я не приму ещё одну жертву. Не от тебя.

— Николай...

— Послушай меня, — перебил он. — Я помню. Обе жизни. Когда ты... когда петля начала распадаться, я вспомнил всё. Ту женщину, которая предала меня. Твои взгляды издалека. Твою любовь, которую я не замечал. И я помню эту жизнь — нашу жизнь, Евдокия. Я не откажусь от неё.

— Но люди умирают, — сказала она, и слёзы потекли по её щекам. — Столько людей. Это моя вина.

— Это не твоя вина, — ответил Николай, и в его голосе звучала непреклонная решимость. — История — это не механизм, который можно сломать одним вмешательством. Революция назревала годами. Может быть, твоя попытка изменила её, ускорила её, но она не создала её. Это сделали мы — все мы, своими поступками, своей слепотой, своей жестокостью.

— Но если я вернусь...

— Если ты вернёшься, — перебил он, — то всё это повторится. Может быть, иначе, позже, но повторится. Потому что мы не учимся на чужих ошибках, Евдокия. Мы учимся только на своих.

Мост содрогнулся, и часть его обрушилась в воду, подняв столб пара и пепла. Времени почти не осталось.

— Что же нам делать? — спросила Евдокия, глядя на пламя, которое подбиралось всё ближе.

Николай обнял её — крепко, отчаянно, как человек, который нашёл сокровище и боится